За любым безоглядным русским радикализмом, включая «русские революции», как сверху, так и снизу, стоит демиургический соблазн. Безумное желание устроить жизнь огромной страны по своему человеческому разумению, самочинно сотворить новый прекрасный мир. Для правителя, как законного, так и самозванного, это означает — стать богом.

Судебная реформа 1864 года стала попыткой радикальных преобразований российского общества, причем не только в юридической, но и в нравственной сфере. Почему порожденная переменами судебная практика стала ярким явлением русской культуры, но в то же время замедлила формирование правового самосознания и гражданского общества?

Русская песня – это живая нить, связующая поколения, отражение многовековой истории и самобытности народа. Она пронизана глубокой духовностью и неразрывно связана со святыней народа – христианской верой и любовью к родной земле. Русский фольклор позволяет нам увидеть основу жизни нашего народа – милосердие и сострадание, искание правды и взаимопомощь, почитание старших и передачу традиции молодым. Предлагаем поразмышлять об этом вместе с собирателем и исполнителем русского фольклора Сергеем Старостиным; погрузиться в мир народной песни, чтобы почувствовать наши корни и ощутить неразрывную связь с историей своей страны.

«Русский университет» инициировал изучение ценностей и самосознания круга людей, которые могут не знать друг друга лично, но делать одно общее дело – возрождать русский народ своим творчеством, трудом и личным примером. На презентации первого этапа исследования поговорим о точках консолидации «русской среды».

Икона — святыня, предмет религиозного быта, произведение искусства или товар? В ХХ веке Россия могла лишиться многих ценных икон, в их числе реликвия Древней Руси икона «Богоматерь Владимирская» и «Троица» Андрея Рублёва. На рубеже 1920—1930-х годов в погоне за золотом и валютой на нужды советской индустриализации по приказу советского руководства был собран колоссальный экспортный иконный фонд, проведена грандиозная рекламная кампания — первая советская зарубежная выставка икон (1929—1932), которая во всем великолепии представила миру новый антикварный товар, и проданы иконные коллекции за рубеж. Лекция посвящена судьбе русских икон и ответу на вопрос, оправдались ли надежды советского руководства на массовый экспорт произведений религиозного искусства.

В середине XIX века идея братства была осмыслена как национальная русская идея, как особая святыня русского народа и как его дар всем миру. Героем Достоевского в снах и видениях братство открывалось как счастливое детство человечества, как рай на земле, который был утрачен, но живая память о котором вселяет надежду, что «люди могут быть прекрасны и счастливы, не потеряв способности жить на земле». Об особом «братстве», в которое входит «все человечество до единого, не исключив из него ни одного человека», мечтал Н.В. Гоголь в последней главе книги «Выбранные места из переписки с друзьями». А.С. Хомяков в письме к Вильямсу писал об отношениях внутри Европы, как о «мире утомленной неприязни», полагая, что «святое единство братского объятия» еще возможно в России. Н.А. Бердяев называл «русский народ самым коммюнотарным в мире народом». При этом подлинное возрождение общинной и братской жизни началось в Русской церкви только после трагических событий 1917 года. Стала ли братская жизнь явлением духовного Ренессанса? Или братство в России так и осталось высокой идеей, одушевлявшей умы и сердца, но не реальную жизнь?

Не требует особого напоминания, что для славянофилов религиозное понимание мира и истории выступало в качестве непременного, исходного требования. Политическое мыслилось ими в религиозной перспективе – и текущие события так или иначе должны были интерпретироваться в рамках провиденциализма. И вместе с тем для славянофильского мировоззрения характерно понимание многого как «дел земных» - в отличие от эпохальных событий, там, где явственно чувствуется присутствие иного, высшего плана. Разумеется, сказанное относится и к войнам и военным конфликтам. Темой беседы будет то, как менялось понимание войны в славянофильском круге, как интерпретировались те или иные конфликты, в которых принимала участие Российская империя на протяжении XIX века – и что для них значила «священная война».

Разговор о главных ценностях и идеалах русской культуры нельзя вести без обращения к христианству. Поговорим о традиции нравственного истолкования догмата, сложившейся в русской мысли XIX – первой трети XX века. Характерной чертой этой традиции было стремление преодолеть разрыв между храмовым и внехрамовым, между догматикой и этикой, сделать истину веры правилом жизни. Так это для А.С. Хомякова и Ф.М. Достоевского, Н.Ф. Федорова и В.С. Соловьева, архим. Феодора (Бухарева) и архим. Антония (Храповицкого), В.И. Несмелова и С.Н. Булгакова, Б.П. Вышеславцева и матери Марии (Е.Ю. Кузьминой-Караваевой)… Неслиянно-нераздельное единство Божественных ипостасей предстает у русских писателей и мыслителей как образец совершенного взаимодействия личностей, как норма социальных союзов, как модель всеединого человечества, где правда личности примирена с правдой целого. Искажением принципа Троицы являются атомарность, антиномизм, дуализм, а его воплощением – идея «расширяющегося семейства, общества-Церкви, мира как храма, появляющаяся в романе Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы». Рассмотрим представление Достоевского о Христе как «идеале человека во плоти», восходящее к святоотеческой максиме: «Бог вочеловечился, чтобы мы обожились». Увидим, как утверждение равноправности двух природ, Божественной и человеческой, во Христе влияет на антропологию и историософию русских религиозных мыслителей.

С движением времени становится все более очевидным, что Николай Лесков – один из наиболее значительных русских писателей. Не просто «большой», не только великий «литературно», но один из тех немногих, кто говорит о главном, о насущнейшем – и при этом очень своем, русском. Образами святости, праведности и подвижничества полнится его литературное наследие – от «Овцебыка», первого его шага из журналистики в литературу, до переложений «Пролога», в движении понимания, художественного изображения – и при этом со способным удивить постоянством взгляда. О том, как понимал Лесков русскую святость, о ее напряжениях и парадоксах и пойдет разговор на лекции.

Русская религиозная мысль начинается с напряжённого вопроса о судьбе России в мире. Постановка этого вопроса сразу же тесно связывается с темой национального патриотизма. Русский патриотизм русские философы трактовали в разных вариациях.

Тема предназначения интеллигенции со второй половины XIX в. была одной из основных в русской публицистике. В 1880-е гг. понятию «интеллигенция» в народнических кругах было придано новое идеократическое значение: интеллигенция была наделена атрибутами христианской святости, однако в секулярном гуманистическом понимании. В ответ на это возник целый ряд концепций, в рамках которых русская интеллигенция рассматривалась силой вселенского масштаба (В.А. Тернавцев, Д.С. Мережковский и др.). В начале ХХ в. полемика привела к феномену «Вех».

Предлагаем слушателям Русского университета из первых уст узнать о проектах и инициативах, направленных на пробуждение национального чувства, ответственности за свою землю, памяти об общем прошлом.

Участники круглого стола обсудят, что было святыней для русского народа в разные исторические периоды, используя это понятие не в узко религиозном смысле, но как центральное, стержневое для всей жизни народа, для его единства и действенности. Вопрос о русской святыне связан с русской идеей. Как русская идея порождает наши святыни, так и эти святыни формируют русскую идею и поддерживают её в живом историческом контексте.